Глава 7 Отличник боевой и политической

Должно быть, косари надо мной смеялись, а может быть, и ржали. Они изображают психов, мочатся в штаны прямо перед призывной комиссией, подкупают врачей и работников военкомата, чтобы не служить в армии. А я, имея на руках справку о том, что подлежу призыву лишь в крайнем случае, прикидываюсь нормальным и плачу медикам, чтобы попасть на срочку. Парадокс. Но я должен был отправиться служить, обратной дороги не было.

В конце 2002 года, когда я согласился, в конце концов, идти в армию, родные, друзья, (а также все, кому я был должен, и кто собирался отдать меня под суд) как-то сразу успокоились. Срочная служба решала все проблемы, списывала все мои грехи. Я же Родину иду защищать, а не на курорт еду. Только ты попробуй с моей справкой туда попади! О документе из психоневрологического диспансера в свое время позаботилась моя мама Алла Владимировна. Раньше она не хотела, чтобы я служил, теперь обстоятельства изменились. Мать снова забегала и довольно быстро нашла человека, который сказал, что и как делать и сколько это стоит — изменить категорию ограничения. Нужный человек был терапевтом и звали ее Ирма Борисовна.

Меня положили в первую дурку, а если официально, в стационар психиатрической больницы № 1, но на щадящий режим. То есть до обеда я находился в палате в «чудесном» обществе алкоголиков, наркоманов и шизофреников и проходил необходимые процедуры. А после обеда уходил домой и там же ночевал. Психиатры задавали мне вопросы, заставляли заполнять тесты. На одном из приемов врач попросил нарисовать «неведомую зверюшку». Думал я недолго, взял карандаш и очертил круг. Доктор с изумлением уставился в мой рисунок.

— Что, не очень похоже на зверюшку?..

— Не очень…

— А это она и есть! Колобка не узнаёте?!..

По мне, так Колобок очень даже подходит для предложенной категории. Но психиатр долго не соглашался принять мою версию. В итоге вышел содержательный диалог с врачом — зверюшка ли Колобок и достаточно ли он неведом.

Всё шло своим чередом: утром я вмазывался и шел в дурку, после больнички опять вмазывался и шел спать. Так прошло десять дней, и новая вожделенная справка была готова.

30 ноября 2002 года мне стукнуло девятнадцать. Осенний призыв продолжался и шанс обуть солдатские сапоги ещё был. В военкомате мне и матери объявили программу жизни Романа Антошина на ближайшие два года. Через несколько дней я получаю повестку и меня отвозят на Ставропольский сборный пункт. Туда приезжает отборочная команда из воинской части 83320 и отвозит группу призывников в Московскую область в учебную часть войск связи. Там из меня готовят специалиста, и еще полтора года я служу в другой строевой части. Единственное, чего не было в этой программе, — наркотиков. И в глубине души меня это радовало, я смертельно устал, был вымотан, надеялся, что наркоту достать в армии непросто, и пагубная страсть пройдет сама собой. Если бы…

Сбой в намеченном плане обнаружился уже в Ставрополе. Мне все-таки пришлось проходить медкомиссию в военкомате, и одна пожилая докторица, осматривая меня, сокрушенно покачала головой:

— Да на нем живого места от уколов нет. Куда ему в армию? Законченный наркоша!

Поднялся шум. Я возмущался не меньше других, началась беготня по кабинетам, вмешалась Ирма Борисовна. Оказалось, совестливая бабка, которая не боялась сказать правду, была не в курсе, что «всё уплочено». Рот ей заткнули довольно быстро.

Еще одна проблема случилась, когда я находился на сборном пункте. Приехал «купец» в погонах со списком отправляющихся служить в стройбат, и там оказалась моя фамилия. Как так?! Я позвонил матери — надо срочно исправлять ошибку. Какой стройбат, если я рожден для войск связи? И этот вопрос уладили…

На сборном пункте, в огромной казарме на полтысячи, не меньше, человек, я провел пять суток. Режим был не армейский, приятели свободно приносили мне ханку и я, вмазанный, сносно себя чувствовал. Но что будет дальше?

Наконец, из подмосковной части прибыл лейтенант Морозов. В его списке из тридцати новобранцев для учебки связи был и я…

Поезда с призывниками обычно пассажирские, но идут вне расписания, а потому долго. От Ставрополя до Москвы мы ехали почти двое суток. А что значит, когда запертая по вагонам толпа молодых парней едет, надолго прощаясь с вольной жизнью? Это, однозначно, круглосуточный загул с водкой и анашой. Предвидя проблемы, лейтенант Морозов приказал на остановках никому за выпивкой не бегать, а водку покупать прямо у него. Он разрешил запрещенное в обмен на порядок и отсутствие ЧП. Понимая намек, мы с одним парнем собрали с остальных денег, домашней еды и отнесли положенный налог лейтенанту. В армии в роли такого мытаря, сборщика налогов на мирное сосуществование, мне приходилось выступать неоднократно.

В общем, ехали весело. Я спокойно кололся, растягивая, как мог, небольшой запас ханки, ребята пили — никто никому не мешал. Но без происшествий не обошлось. Одному новобранцу стало слишком «весело», и он начал буровить, не взирая на запрет старшего. Морозов наказал его сразу же — отметелил в тамбуре, отбив ему голову так, чтобы и другим неповадно было. Лейтенант был не дурак и знал, что за избиение срочника ему влетит — можно и статью огрести — поэтому вовремя подсуетился. Я оказался в числе первых, кто подписал объяснительную записку лейтенанта, как свидетель. Мол, в пьяном виде новобранец такой-то несколько раз ударился лицом о полки, стенки и двери вагона. Морозов меня приметил — такого лояльного Антошина полезно иметь в помощниках.

И вот в воскресный день я очутился в казарме. На ближайшие полгода мой адрес — не дом и не улица, а «в/ч 83320, Московская область, Домодедовский район, поселок Барыбино». Воскресный день я не зря отметил, потому что напоследок так вмазался, что плохо соображал, где нахожусь. И это не прошло мимо моего нового непосредственного начальника — старшего сержанта Антона Козлова. Он взял меня на заметку, как потом оказалось, к моему счастью.

Как в тумане прошли обычные рутинные дела для новобранцев: баня, выдача обмундирования, размещение в казарме. Козлов сказал мне, что я должен запороть тест на способность к обучению азбуке Морзе. Это значило, что меня возьмут в 1 взвод 7 роты. Там обучали радиорелейной связи, но постигал эту науку я недолго — занялся хозяйственными делами.

Вместо отца и матери, согласно армейскому юмору, мне теперь стали командир взвода лейтенант Каменев, старший сержант Козлов, старший сержант Булимов, старший прапорщик Алешин. Козлов стал еще и моим спасителем. Он вызвал меня в каптерку и спросил:

— Рома, ты какой-то не в себе. Что случилось?

— Обычное дело. Была ханка, больше нет. У меня кумар.

— Понятно. Я тебя прикрою….

Оказалось, Антон разбирался во многих вещах. Москвич, человек столичный, продвинутый, что такое ломка он знал.

Целых десять дней он прятал меня по самым темным уголкам казармы и каптеркам. Служить я не мог. Да что там — я и жить-то не мог. Если кумарит, по-научному это называется абстинентный синдром. Это вообще-то лечится, есть терапия, специальные таблетки. Но где их взять? Прийти в медсанчасть? А там нет таких лекарств, потому что наркоманы в Российской Армии служить не должны. Оставалось терпеть, и на это Козлов щедро дал мне время.

Ломка… Дни без мыслей, без сна, без еды. То тебя бросает в жар, то в озноб, то не знаешь, что выбрать — согнуться в приступе рвоты или присесть с поносом. Жуткий невидимый демон — кумар — выкручивает тебе руки и ноги, вгрызается в позвоночник и отвинчивает голову. Я выдержал эту пытку, перекумарил. И худо-бедно начал свою армейскую службу.

Я служил лучше всех «молодых». Подворотничок всегда свежий, форма чистая и выглаженная, сапоги начищены, бляха ремня слепит глаза. Сержанты оценили мое усердие и активность, выделив меня из общей серой массы и назначив «золотым». У нас, да и в большинстве частей, наверное, тогда служили по принципу: «Молодой обеспечен по минимуму, дедушка — по максимуму. Это и есть порядок». «Золотыми» называли солдат (два-три человека на взвод), которые собирали со своих одногодков деньги, сигареты, делили продуктовые посылки из дома и передавали сержантам. В обратную сторону передавали поручения и приказы. Такое вот связующее звено поколений-призывов. Существовал своеобразный знак отличия «золотого». На солдатском ремне есть тренчик, петелька. По уставу он должен быть на боку. У «золотого» тренчик носится придвинутым к самой бляхе на животе. По этому отличию чужой старослужащий не имеет права обидеть «золотого».

Я и раньше отличался неплохими организаторскими способностями: Князь и Шар воровали, а я продавал. Теперь же оказалось, что армейская система по мне. Я вдруг почувствовал себя на своем месте!

Для полного счастья не хватало только наркотиков. Но свинья грязи везде найдёт… Оказывается, москвич Антон был парень непростой. Его отец был соучредителем Торгового дома «ГУМ». Судьба этого парня была похожа на мою, армия для него стала средством законным порядком избежать проблем с обществом и не попасть за решетку. Антон на выходные ездил домой в Москву. Его друзья, золотая молодежь, от души (ну и не бесплатно, конечно) снабжали его наркотой. От столичных барыг Антон привозил и ежедневно угощал меня чистейшей анашой из конопли, выращенной на гидропонике. А еще гашиш, который заведомо сильнее анаши. Антон привозил высший сорт гашиша — пластилин.

Через три месяца службы я, вопреки заведенным порядкам и уставам, получил звание младшего сержанта. Состоялся серьезный разговор с командованием части. Козлов, уже собиравшийся на дембель, представил меня офицерам. Он знал меня лучше всех.

— Антошин хороший солдат. «Устав караульной службы» знает назубок. Показал себя очень исполнительным и инициативным. Если нужно что-то построить, отремонтировать, достать для части — все организует, построит и достанет.

— Так вы Антошина на свою должность прочите? — спросил командир батальона.

— Нет, повыше. Старший прапорщик Алешин сказал мне, что собирается на пенсию. А хозяйство оставить не на кого.

— Антошин, вы хотите остаться на сверхсрочную? — спросил меня командир.

— Так точно!

Старший прапорщик Алешин был легендарной личностью, хотя должность занимал скромную — старшина роты. Уже немолодой, рыжий самоуверенный мужик, отслуживший в армии двадцать пять лет. Снабженец высшей категории и такой же категории вор. Он построил себе шикарный загородный дом с баней и гаражом, получил прекрасную квартиру. Алешин теперь неохотно надевал военную форму и ходил на работу лишь по особому приглашению.

Командир задумался. «А ведь это выгодно. Не брать человека со стороны, а вырастить своего, который и так все хозяйство знает. А Антошин дослуживает срочную, ему и платить можно поменьше, и за прапорские звезды не доплачивать. Внакладе он не останется, видно, что этот ставропольский пройдоха найдет способ заработать…» Кстати, школа прапорщиков находилась в нашем гарнизоне и ее можно было закончить заочно. Прапорское дело шибко много ума не требует.

И началась моя стремительная военная карьера. Шесть месяцев отслужил — сержант, девять месяцев — старший сержант, год — старшина. По должности я был главнее всех срочников моей части. Я мог проводить построения, вечерние проверки. У меня были ключи от всех каптерок. На мне была материальная ответственность за всё — от половичка у входа до крыши казармы. Пора было начинать воровать по-крупному и строить дом по примеру старшего прапорщика Алешина.

Власть — это удовольствие. Не для всех, но я определенно отношусь к числу тех, кто умеет удержать в руках эту капризную девицу. Власть — это еще и свобода. Именно она позволила мне вернуться к наркотикам, когда Антон Козлов демобилизовался. Рыбак рыбака видит издалека, так же, как и нарик — нарика.

…У солдат нового призыва была присяга. Ко многим из них на торжество приехали родственники и друзья. Иду я после присяги вдоль строя, вижу — один парень из Питера странно себя ведет. Подхожу поближе — так и есть, неестественно расширенные зрачки. Я сразу понял — амфетамины. Не случайно к нему, видно, приезжала сестра с друзьями. Я пригласил парня зайти ко мне в каптерку и будничным тоном сказал, что могу перекрыть ему кислород. Но есть и другой вариант — поделиться. Выхода у него не было. Питерский пошел к сестре и вскоре у меня было настоящее богатство — и амфетамины, и экстази, и грибы.

Мы пришли к соглашению. Я сделал молодого парня своим «золотым», определил на должность каптерщика. И нам неплохо жилось, потому что его сестренка была замужем за крупным питерским барыгой, который обслуживал самые дорогие и престижные клубы северной столицы. Мы бесплатно получали то, за что посетители кабаре «Зависть» на Садовой или «Голден Доллс» на Невском выкладывали сотни и сотни тысяч.

Перепробовав всё, что только можно, я понял, что мне нельзя бездумно улетать в мир грез. Следовало помнить о карьере. Поэтому пришлось отказаться от грибов-псилобицинов и марок с ЛСД. Это такие галлюцинации, что можно запросто и спалиться. И я остановился на таблетках экстази и на амфетаминах, которые можно было растворять в воде и ширять в вену.

Мне нравился их психостимулирующий эффект, когда чувствуешь себя превосходно, когда ты энергичен, полон сил. Можно и кросс пробежать, и с гантелями поупражняться. Иногда я, показывая молодежи, как мыть полы или выравнивать по ниточке полосы на одеялах заправленных кроватей, сам брался за дело. Начальство не могло нарадоваться такому трудолюбию старшины Антошина. Отцы-командиры и не догадывались, что для вмазанного амфетаминами физический труд — радость.

В процессе передачи мне хозяйства старший прапорщик Алешин однажды позвонил в казарму в два часа ночи и приказал мне организовать скрытный марш-бросок из гарнизона до его дачи, чтобы укрыть плащ-палатками от заморозков капусту на грядках. Под амфетаминами я все выполнил четко. Разбудил пятерых солдат, раздал им плащ-палатки и капуста была спасена. Потом выяснилось, что кочанам морозы не страшны. Просто компания прапоров сидела, пила водку, и Алешин решил приколоться — вон какая у меня трудолюбивая смена подросла. Вскоре он ввел меня, сержанта, в круг прапорщиков, начальников складов, прожженных, опытных хозяйственников.

В общем, жил я в седьмой роте хорошо, лучше с каждым днем. У меня появился сотовый телефон. Я имел всё для обеспечения нормального снабжения части, поддержки хороших отношений с военным начальством и дельцами Подмосковья. В одной из каптерок имелся шкаф, а в шкафу — холодильник. А там — водка, коньяк, дорогие конфеты, деликатесы. Комбат принимает ревизоров из Министерства обороны? Роман Антошин обеспечивает шикарный стол.

Ни одна карьера не застрахована от случайностей, а военная в особенности. До дембеля мне оставалось рукой подать — полгода. Я уже собирался подать документы в школу прапорщиков, чтобы к окончанию срочной службы получить погоны «мини-генерал-лейтенанта» и начать профессиональную службу по контракту, как вдруг случился инцидент. Хотя… какой, к черту, «случился»… это было закономерное следствие всех моих действий!

У меня в подчинении был сержант Бабаев. Из разряда «тупой… ещё тупее». Я дал ему задание, он его благополучно запорол, да еще и нагрубил мне. В порядке применения педагогических мер я отправил его в нокаут. Но оказалось, что у Бабаева отец работает ни где-нибудь, а в кремлевском гараже и имеет неплохие связи.

Если бы я ни был в хороших отношениях с начальством не только своей части, но и гарнизонным, быть бы мне разжалованным и последние полгода месить раствор на какой-нибудь военной стройке в Тьмутаракани. Но кто ж меня отправит, когда я своему комбату, болельщику ЦСКА, достал и установил в кабинете тарелку «НТВ+» прямо в день очень важной игры армейцев на Кубок УЕФА?!

Чтобы успокоить жаждущего мести папашу Бабаева, меня все же перевели в соседнюю часть. В целиком учебном гарнизоне это была единственная строевая часть, батальон, который занимался ремонтом учебной техники. Мой новый комбат подполковник Берунов предложил мне принять должность старшины роты и заняться хозяйством всего батальона. А еще моей обязанностью стало участие в разнообразных бизнес-проектах Берунова. Он был чистой воды предприниматель в погонах. Он же помог мне воплотить в жизнь прежний план — я был зачислен в школу прапорщиков, которую почти не посещал. Зачеты мне ставили автоматически.

Моим лучшим другом в это время стал москвич Денис Казаков, водитель начальника комендатуры гарнизона, здоровенный парень, тоже наркоман, хотя и умеренный. На этой почве мы с ним и сошлись. Мы кололись героином, за которым ездили в Москву. Более дешевым, но весьма эффективным средством оказался маляс. Это жидкая ханка. За малясом мы с Денисом ездили в Смоленск и брали его у цыган.

Казаков был самым авторитетным солдатом, может быть, всего гарнизона, которого побаивались даже дембеля. Он вообще был большим оригиналом. Тогда еще была двухгодичная служба и закон о призывных поколениях считался непреложным: чем ты старше призывом, тем больше у тебя власти, вне зависимости от числа лычек на погонах. Рядовой дедушка посылает к такой-то матери отслужившего год сержанта и никак не наоборот. А вот Казакову было плевать на такие законы.

Однажды мы с ним пошли в солдатскую баню и видим такую картину: целая учебная рота первогодков в полуодетом виде толпится в раздевалке.

— Что такое? — спрашивает Казаков. — Баня сломалась — пара нет?

— Нет. Там наши сержанты. Сказали, чумазые моются только после белых людей.

— Это кто там белые люди?!

Казаков вошел в мыльню, где с комфортом пребывали сержанты. Раздавая тычки направо и налево, он в одиночку разогнал человек десять сержантов и восстановил справедливость. Вот такой был парень. Совсем не идеальный, но что такое справедливость, знал туго.

Солдатам, которые не имеют особенных взысканий, нарушений дисциплины полагается недельный отпуск. У меня нарушений не было. С наркотой я не палился. Просто был все время очень занят. И вдруг узнал, что один знакомый прапорщик едет в Ставрополь за новобранцами.

Не стану скрывать, обычная человеческая тоска по дому, друзьям, матери у меня иногда всплывала. Хотя сентиментальным я никогда не был, а в армии стал прожженным циником. Родилась идея вернуться к прежним делам, самому зарабатывать на наркоте. Из Ставрополя я привез не только новобранцев, но и шесть мешков анаши. Переговорив с кем надо, я наладил регулярные поставки плана из Ставрополья в Подмосковье. Возили траву не подлежавшие досмотру военные.

Солдат по кличке Зазик, служивший на телефонной подстанции гарнизона, стал у меня главным распространителем анаши среди военных. Сложился круг, включавший меня, Дениса Казакова и других верных товарищей, своего рода тайный наркоклуб Барыбинского гарнизона, который занимался и распространением, и потреблением. У нас появился постоянный и хороший доход. Барыши мы с удовольствием просаживали в игровых автоматах, которые тогда появились во множестве. Сами члены клуба кололись малясом и героином. Появилось в нашем ассортименте и нечто новое — винт.

Начальник аптеки нашего гарнизона старший прапорщик Салманов продавал нам кристаллический эфедрин. Мы отвозили его специалистам в Москву, в подпольную химическую лабораторию и получали в ответ чистый винт. Это заводной наркотик. Вмазавшись им, можно сутками не спать, не есть и работать, при этом умственная деятельность ничуть не ухудшается. Говорят, во время войны его широко использовали, как психостимулятор под научным названием метамфетамин. Даже Гитлеру его кололи. А японские камикадзе перед вылетом ели винтосодержащий шоколад. Обратная сторона процесса — отсроченная смерть. Человеческий организм потребление винта изнашивает очень быстро.

Так вот «весело» и подошла к концу срочная служба. Впереди прапорщицкий контракт и падение на новый уровень.

Можно подумать, что я служил в какой-то другой армии, где царит коррупция, произвол, воровство, наркомания. А где же подвиги? Рота псковских десантников, вступающая в бой против двухсот тысяч боевиков Хаттаба — она из той армии, где прапора не воруют, и аптекари не торгуют кристаллическим эфедрином? Да из обыкновенной, той же, где служил я! Просто армия — это система, это замкнутый мир, где есть место и подвигам, и подлостям, и любви, и грязи. И я тому живая иллюстрация. У меня в части был идеальный порядок — дорожки подметены, ступеньки покрашены, солдаты в чистой форме, сыты и здоровы. А у меня в печени накоплено столько дряни, сосуды источены, почки работают на износ. Если это все поделить на роту, то она будет небоеспособна. Но это все во мне, и я еще живу.