Глава 8 Рома, беги

В конце 2004 года мои сопризывники с пьяными песнями, в разукрашенных парадках с аксельбантами и эполетами, с дембельскими альбомами стали разъезжаться по домам. Мне в Ставрополе делать было нечего. Моим домом, работой, бизнесом, жизнью давно стала армия. Я вполне мог повторить судьбу старшего прапора Алешина — на невысокой должности в невысоком звании сделаться фактически хозяином воинской части. А мог и выучиться на офицера и делать военную карьеру, одновременно прокручивая свои бизнес-гешефты. Армия предоставляла для этого массу возможностей, благодаря своей специфике — наличию государственного имущества, которое легко списать и загнать налево, наличию бесплатной рабочей силы — солдат. Именно этим и занимался мой комбат подполковник Берунов. В этом ему помогал старшина Антошин.

Но у меня было отличие от Алешина и Берунова. И оно светилось огромными буквами на гигантском билборде, стоявшем на моем жизненном пути: «Наркоманы не становятся хозяевами! Наркоманы не делают карьеру! Потому что наркоманы себе не принадлежат!»

Но в начале сверхсрочной службы я выглядел еще вполне себе прилично. И комбат Берунов всецело мне доверял.

— Ну, что, Роман, поступим, как и договаривались? Служи старшиной роты, живи в офицерской общаге. А хочешь — снимай квартиру в пригарнизонном городке. Учиться в школе прапоров тебе не надо. Через пять месяцев принесу тебе погоны со звездами, подпишем контракт. Устраивает, Роман Александрович?

— Так точно, товарищ подполковник!

Обещание Берунов выполнил на сто процентов. Ровно через пять месяцев мне торжественно перед строем вручили погоны прапорщика. Потом в каптерке у накрытого стола я отцепил маленькие звездочки, утопил их в граненом стакане с водкой до краев, выпил с друзьями и прикрепил звездочки обратно на погоны. Теперь я был полноценным прапором, старшиной роты телефонно-телеграфного центра, как стала теперь именоваться наша рота. Командовал батальоном, понятное дело, Берунов, его замом был майор Сибирев.

На людях у нас с подполковником Беруновым были строгие уставные отношения, но во время совместных попоек в каптерке или в бане я привык называть его по имени.

Мне удалось выстроить правильные отношения со всеми нужными людьми гарнизона и со всеми «партнерами», с которыми бизнес связывал мое начальство. Это не только Берунов. Сложилась целая группа офицеров и прапорщиков, которые и службу несли исправно, и не забывали о прибыли. Этих людей я уважал.

Встречались в гарнизоне и тупые служаки, обычно сильно пьющие, откровенные бездельники, которые не горели желанием приносить пользу, работать просто не умели, но зато с удовольствием бегали на доклад в особый отдел части. Этих людей я презирал.

Военный бизнес в те годы делался просто. В Михнево, недалеко от нас, был железобетонный завод. Берунов договаривался с его директором, что каждый день отправляет туда на «шишиге» (ГАЗ-66) десять-двенадцать солдат. Я — старший машины. Солдаты вязали проволокой арматуру, узлы которой потом сваривались и заливались бетоном — получались строительные плиты. Вольнонаемным рабочим за это надо было платить деньги, а подневольные солдаты были рады и сытному обеду. Да еще какому в сравнении с гарнизонной столовой! Шведский стол, как на заграничном курорте. Деньги получал комбат — 500 рублей ежедневно (три-четыре тысячи по нынешнему курсу). Я раз в месяц ездил к директору за «зарплатой» и имел с суммы свой процент.

Но и сам параллельно зарабатывал, не ставя в известность начальство. Скажем, оставлял для работы на заводе восьмерых солдатиков. Четверо в это время воровали на заводе ту же арматуру, грузили в «шишигу», и мы катались по окрестным дачным поселкам, продавая металл дачникам.

Примерно по той же схеме солдаты работали в пельменном цеху. Только в этом случае шла «левая» торговля мясом. Или вот случай со складами. В армии есть давно заведенный порядок. Все имущество, вооружение, недвижимость имеет заранее определенный срок службы. Подходит срок — списывай по документам, уничтожай в реальности. У Министерства обороны нет понятия «рентабельность».

На территории гарнизона стояли старые склады, которые давно пора было снести. Но комбат приказал разобрать их по кирпичику. Рачительный хозяин, он не допускал бессмысленного разрушения, но и о своей выгоде никогда не забывал… Из такого б/у кирпича солдаты построили в военном городке не меньше тридцати гаражей, которые мы выгодно продали своим же офицерам. Этой операцией тоже руководил я, оттачивая организационные навыки и стараясь не упустить свой интерес.

Спустя совсем непродолжительное время я фактически превратился в доверенное лицо своего командира. Я стал вхож в его семью, помогал в решении бытовых вопросов. Комбат верил мне, уважал и я ценил такое отношение. Дистанция между начальником и подчиненным сократилась до минимума. Я мотался в Клин и в магазине при колбасной фабрике покупал ему сосиски «Клинские». Берунов очень их любил, а мне не составляло труда съездить в районный центр.

Что говорить, в общем, на первом году контрактной службы мне жилось хорошо. И казалось, что лучше некуда! Денег у меня было побольше, чем у иных офицеров, не говоря уже о прапорщиках. Хватало на то, чтобы приодеться, снимать девок, играть на автоматах. А главное — хватало на наркоту.

Не отпускало только ощущение дежавю. Когда я в Ставрополе подсел на иглу, поначалу тоже все шло неплохо — хорошее настроение, женщины, прочие удовольствия. А потом — череда ломок, долги, угроза сесть в тюрьму. А какое будущее сейчас? Впрочем, о том, что ждет меня впереди, я не особо думал.

В то время меня закрутили в бурный водоворот очередные события. Я встретил девушку, с которой захотел остаться так надолго, что, может, и навсегда. Как только закончилась моя срочная служба, мы с приятелем решили это дело отметить и поехали к его тетке во Владимир. Гулять, так гулять — денег и гашиша у нас было достаточно. Забронировали номер в лучшем отеле «Золотое кольцо», потусили в клубе, сняли там двух проституток. Программа празднования дембеля удалась.

После ее завершения я разговорился со своей по часам оплаченной подругой. Выяснилось, что она вообще-то не рядовая шмара, а начальница над целой командой — мамочка. Майя — так ее звали — призналась, что я ей понравился. Именно поэтому она устроила себе выходной и решила меня обслужить. Не из-за денег, а себе в удовольствие. Девушка мне тоже приглянулась — красивая, ухоженная, с шикарными длинными волосами, грудь пятого размера. Пожалуй, она отвечала всем моим требованиям, кроме того, мы с ней были даже в каком-то смысле коллеги. Я начальник в невысоком звании, она — тоже, я занимаюсь нелегальным бизнесом, она — тем же. Продажная любовь всегда была доходным занятием, кто-то крышевал группу шлюшек, а Майя ими руководила.

Следующей ночью я уже расслаблялся у нее дома. Мы обменялись номерами мобил, много говорили, стали откровенничать… Неожиданно для меня (а, может, и для нее) у нас завязались отношения. Она приезжала ко мне в часть, я навещал ее во Владимире. Однажды Майя повезла меня знакомиться со своими родителями. Они жили в закрытом поселке недалеко от города. Отец работал инженером на военном предприятии, мать — учительницей в школе. Все такие правильные. Приличная, добропорядочная семья. В кого только моя Майя оказалась такой отвязной?

Родители, конечно, не знали, чем она занимается. Но, вероятно, что-то подозревали, беспокоясь о ее женском счастье, хотели, чтобы она устроилась в жизни.

— Доченька, ну у тебя есть кто-нибудь?

— Есть, есть…

— Когда же познакомишь? Ты носом-то не крути. Время, оно быстро бежит. Замуж пора, пока ты в самом соку.

Может быть, она меня привезла, чтобы родители отвязались. Так Майя сама думала поначалу. Чем не жених — военный, красивый, здоровенный. Помешало одно обстоятельство: кандидат в женихи был наркоманом. Но это обнаружилось потом. А тогда, в наступившем 2005 году, дело, действительно, пошло к свадьбе.

Весной я отправился в Ставрополь за новобранцами и за партией анаши, взяв Майю с собой. Четыре дня мы с ней жили в бабушкиной квартире, я познакомил свою девушку с мамой и отчимом. Мать не скрывала радости, она тешила себя надеждой, что я остепенился, образумился.

Была ли у нас с Майей любовь? Не знаю. Слишком уж это понятие растиражировано. Привязанность? Да. Комфорт? Да. Думаю, любовь требует от человека делить себя, отдавать подруге часть своей души. А настоящий наркоман эгоист. Он живет от улета до кумара. И улет принадлежит ему одному, и кумар тоже.

Прогресс не стоит на месте, к сожалению, и в наркомании. В 2006 году у меня появился новый хозяин — колчак. Так на нашем жаргоне прозвали коаксил. Впервые за наркотиком я обращался не к барыге, а шел в аптеку и покупал пачку таблеток за 229 рублей. Сейчас в свободной продаже коаксила нет, только по рецептам, а тогда — пожалуйста.

Вообще-то коаксил, который появился у нас в начале нулевых, был французским антидепрессантом. Его прописывали и молодым, и пожилым больным. И в дозах от одной до трех таблеток в день он именно так и действует — успокаивает, поднимает настроение. Коаксил применяли в специальных клиниках даже для лечения наркоманов!

А вот если не по таблеточке, а взять целую пачку, растереть в порошок, растворить в воде, пропустить через фильтр от сигареты и вколоть в вену… Приход такой же, как от ханки. Но вот последствия…

Оказалось, что в больших дозах коаксил разрушительно действует на кожу и мышцы. Сначала то тут, то там появляются безобидные на первый взгляд прыщики. Потом они быстро превращаются в фурункулы. И наконец — абсцессы, обширные гнойные болезненные поражения кожи и мышц. Я лечил их уколами антибиотиков, что-то проходило. Но я не мог остановиться и продолжал колоть проклятый коаксил. Калечил себя и лечил, лечил и калечил. Худел на глазах, пришлось менять всю одежду. К лету 2006 года мой обычный размер XL превратился в S. Я стал весить меньше шестидесяти килограммов.

Мне поначалу помогала моя врожденная склонность к порядку и организованности. Два-три солдата выполняли мои обязанности старшины. В роте, на прилегающей территории все было в порядке. Не в порядке было в моем организме, в моей психике.

Мой благородный начальник комбат Берунов мне долго верил и не замечал (или старался не замечать), как я менялся на глазах, худел. Но остальные очень даже замечали. Одни сочувствовали — чем-то болен парень, другие злорадствовали — а что вы хотите от завзятого наркомана?

К прочим бедам добавилась моя страсть, тоже превратившаяся в болезнь — лудомания. Если раньше я играл на автоматах от случая к случаю и в удовольствие, то теперь я просаживать все, едва появлялись деньги. Стал продавать имущество роты, за которое нес ответственность. Плевать, что меня когда-нибудь могут за это посадить — лишь бы сейчас играть и колоться. Я занимал у знакомых офицеров по полторы-две тысячи долларов, зная, что не отдам. Перестал даже платить за общагу и продал мобильник. Понимая, что на медосмотре, обязательном для военных, меня вычислят, легко поймут, что жизнь во мне еле теплится, я пропускал медицинские осмотры за взятки.

Отношения с Майей стремительно закончились, вина за это целиком на мне. Когда мое гниение изнутри стало очевидным, Майя меня еще жалела по-бабьи, покупала мне вещи нового размера, новый мобильник. Но когда ее родители взяли крупную сумму в кредит на нашу свадьбу, и я профукал эти деньги на коаксил и автоматы… Размотал я и три тысячи долларов, которые привезла мне моя несчастная мама.

Меня несло к пропасти и ее было уже хорошо заметно. Весь в долгах и абсцессах я ждал, когда закончится мой давний и хорошо налаженный бизнес — торговля анашой. Из-за нее моя кривая дорожка свернула в совсем новом направлении.

Однажды меня пригласили в особый отдел. Со старым особистом и я, и комбат жили мирно. Но у нас появился новый служака из Конторы Глубокого Бурения — майор Шарапов, человек, как выяснилось, принципиальный. Так он о себе думал, по крайней мере. Майор бросил передо мной на стол увесистую папку с моей фамилией на обложке.

— Ты полистай, прапорщик Антошин. Это доставит тебе удовольствие. Может, даже ты что-то забыл. Ханка, колчак… Что ты там еще колешь? Они ведь память здорово отшибают.

Я полистал собранные документы и ахнул. Особист всё про меня знал и всё фиксировал. Торговля анашой, распродажа имущества части, вывоз солдат на левые работы, употребление тяжелых наркотиков. Шарапов даже знал, чем занимается Майя!

— Твоя жизнь в моих руках, Антошин. Ты понимаешь это?

— Понимаю… Так точно.

— Но я могу приостановить всё это, если… Соображаешь, что за «если»?

— Нет.

— Если ты мне регулярно и подробно будешь рассказывать о махинациях твоего начальника подполковника Берунова. Его папка потолще твоей будет. И намного.

Выбора у меня не было. И начался самый странный период моей жизни. Особист подарил мне телефон (чтобы я «стучал» оперативно). Впрочем, мобилка пригодилась, к тому времени я распродал все, что только можно, до последней нитки, и из своего имущества, и из армейского. Ни своего, ни подаренных Майей мобильных телефонов у меня уже и в помине не было. Я был без копейки, занимал у всех и вся, должен был каждому второму. Если не первому. Шарапов даже давал мне деньги на коаксил, чтобы поддерживать жизнь в моем измученном теле. Мне было все равно, если честно. Я всерьез думал, что умру, мое тело гнило, голова не работала, равнодушное к моим страданиям сердце не отзывалось, а в голове стучало одно: «Подколоться…»

Разумеется, я обо всем рассказал своему комбату. Мы с ним посидели и подумали, что мне докладывать особисту, а о чем умолчать. Комбату тоже пришлось помогать поддерживать мою бестолковую жизнь.

Долго так продолжаться не могло. Мы словно балансировали на одном канате — я, особист и комбат. Кто-то должен был упасть первым. Я был самым слабым звеном. Однажды вечером, возвращаясь в свою часть, я наткнулся на нетерпеливо ожидающего меня каптерщика. Он подкараулил меня на КПП, чтобы отдать мне мой паспорт.

— Беги.

— ?

— Тебя ищут.

Он сообщил, что меня ждут, чтобы «принять»: Берунов, Шарапов и еще какие-то неизвестные офицеры. Я понял, что речь идет, скорее всего, об аресте. Оставался только один выход — исчезнуть. Я кивнул каптерщику в знак признательности, развернулся, кинул последний взгляд на уже ставшую своей территорию и торопливо зашагал в противоположную сторону. Я бежал. Куда? Это значение не имело. Важно, что мне надо было уносить ноги, и я это понимал — остаток моего убитого наркотой рассудка в тот момент сослужил мне хорошую службу.